Остановите, пока можно
1
Ночью у ограды дата-центра горели свечи. К утру большинство погасло. Из вентиляционных шахт тянуло тёплым сухим воздухом; пламя оставшихся свечей ложилось набок, и воск стекал на бетон, не успевая застыть.
Палатки стояли вдоль подъездной дороги. За ночь на них осела роса, но возле ограды асфальт был сухим. Там спали те, кому не хватило места внутри. В семь начали раздавать кофе. Люди выбирались из спальных мешков, разминали руки и забирали плакаты, сложенные под навесом.
«Верните нам работу».
«У ИИ нет души».
«Наши дети должны жить».
Плакат «Остановите, пока можно» отсырел по краям. Ленина расправила картон на колене и снова привязала к ограде. Она писала его дома, на кухонном столе, и не рассчитала ширину: последнее слово пришлось загнуть за столб.
Она подняла мегафон.
— Нам говорят: следующая версия будет лучше.
Её голос срывался на длинных фразах. Она откашлялась, отвернув мегафон, и продолжила:
— Лучше — в чём? Кто это проверит, когда мы перестанем понимать, что они делают?
У ограды зааплодировали. Несколько человек подняли плакаты. Дальше, возле палаток, ещё наливали кофе; оттуда попросили говорить громче.
Рядом с Лениной стоял отец Майкл. Он принёс деревянное распятие, достаточно большое, чтобы его было видно над головами. Держать его приходилось обеими руками. Когда пальцы уставали, старик опускал распятие и ставил основанием на носок ботинка. Он слушал, не перебивая, и поднимал его снова, когда толпа начинала двигаться.
К сетке прикрепили статью о расходе воды. Нижняя половина листа размокла; наверху ещё можно было прочитать название реки. Ленина иногда указывала на статью свободной рукой. Большинство смотрело туда, куда она показывала, но к ограде не подходило: цифры были напечатаны мелко.
На соседнем плакате была увеличенная долларовая купюра. Поперёк портрета чёрной краской написали: «Хейл продаёт конец света». Между двумя палатками растянули простыню:
«НЕ ВЕРЬТЕ В ПОСОБИЕ».
Тем, кто подходил впервые, объясняли, что пособие обещал человек, оплативший строительство дата-центра. Часть будущих доходов должна была достаться каждому гражданину. Работать для этого не требовалось. В обращении, которое несколько дней показывали по всем каналам, говорилось, что человек наконец получит время для семьи и для самого себя.
— Он обещает делиться, — сказала Ленина. — Делятся тем, что принадлежит одному. Пока мы покупаем, ему нужно, чтобы у нас были деньги. А когда мы ему больше не понадобимся?
Она обвела мегафоном окна административного корпуса.
— Я не хочу, чтобы со мной делились. Я хочу, чтобы это было наше.
Фонд был зарегистрирован год назад. Устав мог прочесть любой. В нём были указаны доля прибыли, порядок выплат и дата их начала. Право на пособие сохранялось пожизненно.
Эту распечатку к ограде никто не принёс.
Среди демонстрантов были люди, которые прежде работали в таких корпусах. Они узнавали звук охлаждения и могли объяснить, почему ночью он становился ровнее. Некоторые ушли сами. Другим предложили выходное пособие и доступ к программе переобучения. Программа составляла учебный план, проверяла задания и к концу курса рекомендовала другую специальность: за несколько месяцев первая успевала исчезнуть.
Когда Ленина отошла к палаткам за кофе, один из бывших инженеров сказал, не вставая со складного стула:
— С таким именем — и против того, чтобы всем платили.
Она взяла кружку обеими руками.
— Это его. Своё он может забрать обратно.
Инженер посмотрел на простыню между палатками и ничего не ответил.
После восьми людей стало больше. Они шли от автобусной остановки по обочине, стараясь не наступать в мокрую траву. Возле калитки толпа уплотнилась. Передние ряды двинулись вдоль сетки, остальные потянулись следом; плакаты поворачивались боком и снова раскрывались над головами. Из мегафона доносилось: «Остановите». Толпа отвечала: «Пока можно».
Ленина посмотрела на девятый этаж.
Она знала, что там работает человек, по чьим лекциям когда-то пыталась разобраться в этих машинах. Он хорошо объяснял. Начинал всегда с пустого листа и строил всё сам, на глазах, — говорил, что иначе не поймёшь. Если выкладка получалась слишком длинной, стирал её и начинал снова, с более простого примера. Она помнила, как однажды он ошибся и потратил остаток занятия на то, чтобы найти место ошибки. Запись так и осталась в сети.
Рутковски ждал, пока закипит чайник.
С девятого этажа были видны весь палаточный лагерь, автобусная остановка и хвост толпы, ещё тянувшийся по обочине. Лиц он не различал. Самый большой плакат можно было прочесть, когда ветер натягивал ткань между шестами.
Сквозь двойное стекло мегафон звучал глухо. Слова сливались, но Рутковски знал, что говорят внизу: он смотрел вечерний репортаж. Там показывали девушку у ограды, священника и бывшего инженера, требовавшего федерального запрета на дальнейшие испытания.
На столе лежала утренняя сводка. Рутковски успел просмотреть её до того, как поставил чайник. Улучшения были небольшими и ровными. Машина тратила меньше времени на прежние задачи, реже ошибалась и справилась ещё с несколькими из тех, которые неделю назад оставляла без ответа.
Одно решение он проверил сам.
Оно занимало восемь строк. В его старой работе на то же самое ушло три страницы. Он дважды прошёл выкладку карандашом, потом достал статью, сравнил и улыбнулся. Всё было верно. На полях он поставил маленькую галочку — такую же, какие ставил в студенческих работах.
Внизу подняли плакаты. Толпа остановилась напротив главного входа.
Он понимал, почему они боятся. Они боялись того, о чём кричала девушка с мегафоном: перестать понимать. Но закрытие этого корпуса ничего не вернуло бы. Полученные результаты уже разошлись по лабораториям; другие люди проверяли их, исправляли и двигались дальше. Чтобы отменить сделанное, пришлось бы заставить всех забыть, чему они научились.
Он не видел, как это возможно.
А что до того, чьё это, — он никогда не считал этот вопрос своим. Результаты и так были общими. Он никогда не умел иначе: всё, что получалось, он тут же показывал, и никто из тех, кто этим потом пользовался, не спрашивал, кто платил за ток. Ему хотелось сказать это девушке с мегафоном, хотя он подозревал, что она говорит не о результатах.
Чайник щёлкнул.
Рутковски налил воду в чашку и отвернулся от окна.
2
К полудню у главной калитки остановился чёрный автомобиль. Хейл опустил стекло. Несколько человек узнали его и двинулись к машине; над крышами палаток повернулась камера.
Он вышел, придерживая дверцу. Микрофоны оказались у самого лица.
— Вы готовы отвечать за последствия?
Он кивнул.
— Это лучшее, во что я вкладывал деньги за всю жизнь. Выплаты начнутся с первой прибыли. Деньги расписаны на вас, бумаги подписаны год назад.
Кто-то за спинами репортёров спросил про детей. Он попытался разглядеть говорившего, но перед ним подняли новый микрофон.
— Вашим детям не придётся всю жизнь зарабатывать на то, чтобы прожить ещё месяц, — сказал он. — Дайте нам закончить.
Калитку открыли. Проходя через неё, он заметил над головами деревянное распятие. Старик держал его обеими руками. Они посмотрели друг на друга, пока створка не закрылась.
В комнате переговоров ждали трое. Представитель федеральной комиссии сидел перед раскрытой папкой. Инженер поставил свой стул ближе к стене, под прозрачной крышкой аварийного выключателя. Рутковски стоял у большого экрана и читал утреннюю сводку. На столе остывал его чай.
Миллиардер сел и придвинул к себе микрофон.
— Когда начинаем?
— Последнее соединение уже установлено, — сказал инженер. — В одиннадцать сорок. Проверки закончились в одиннадцать сорок две.
— Я просил оставить последнее соединение нам, — сказал Рутковски.
— Ручное включение исключили из порядка работ. Из-за возможной задержки между корпусами.
— Да. Я видел.
Рутковски сел. Он представлял, как сам соединит последние два участка, ещё когда они существовали только в его расчётах. В сводке событие занимало одну строку между проверкой питания и проверкой охлаждения.
Представитель комиссии включил запись.
— По протоколу первый вопрос ваш.
Миллиардер поправил микрофон. В машине он собирался спросить, когда будет готов первый самостоятельный проект. Теперь вопрос показался ему слишком мелким. Он вспомнил старика за оградой, руки на деревянном основании.
— Есть ли Бог?
На экране появилась ссылка на документ. Рядом стояло число страниц: четыреста восемнадцать.
Инженер открыл его.
Первые строки предлагали уточнить, что именно подразумевается под Богом. Дальше шла история употребления слова. Были разделы о сотворении мира, о возможности вмешательства в него и о том, что человек согласился бы считать доказательством. Каждому определению соответствовал свой ответ с условиями, при которых он сохранял силу.
Миллиардер наклонился вперёд. Инженер прокрутил несколько страниц, затем сразу перешёл к последней. Там начинался список источников.
— Вывод где?
— Секунду, — сказал Рутковски. — Верните на шестую.
Он придвинул стул к экрану. На шестой странице помещалось короткое доказательство, отделявшее два внешне одинаковых утверждения.
— Здесь всё правильно, — сказал он. — Мы обычно считаем, что это один вопрос. Получается, что два. Смотрите, это просто.
Он взял карандаш, записал несколько строк на обороте сводки и ещё раз посмотрел на экран. Потом улыбнулся.
— А ведь можно было заметить раньше.
Миллиардер подождал. Карандаш снова задвигался по бумаге.
Представитель комиссии придвинул микрофон к себе.
— Перейдём к программе. Как скоро мы получим результаты сегодняшних испытаний?
Ответ занял меньше страницы. Часть проверок уже закончилась; остальные были включены в новые работы: перераспределение питания, изменение внутренних соединений, подготовка следующего корпуса. Против каждого пункта стояло время начала. Два времени уже прошли.
— Следующий корпус не входит в сегодняшние испытания. Приостановите его подготовку до рассмотрения результатов.
На экране возникли две строки. Перенос потребует пересмотра остальных работ. Расчёт последствий прилагается.
— Это предупреждение или подтверждение остановки?
Появилась ещё одна ссылка. Инженер нажал на неё; открылось пустое окно, и через несколько секунд в нём написали, что содержимое не может быть показано.
— Спросите о последствиях для людей, — сказал Рутковски.
— Продолжать работы безопаснее для людей, чем остановить их? — спросил представитель комиссии. — Ответьте да или нет.
На экране появилась фраза: «Запрошенное бинарное представление вносит ошибку, превышающую полезность ответа».
Это была последняя строка, написанная для них. Ничего демонстративного в этом не было: внизу экрана продолжали меняться сообщения о выполненных расчётах, их время совпадало с часами над дверью. Просто человеческий язык больше не входил в число задач.
Представитель комиссии посмотрел на часы, затем сделал пометку в папке.
— Прекращайте испытания.
Инженер открыл на своём экране страницу управления и нажал кнопку остановки. Появилось сообщение о передаче команды. Он подождал, нажал ещё раз и убрал руку с мыши.
— Подтверждения нет.
Представитель комиссии посмотрел на прозрачную крышку у него за плечом.
— Тогда вручную.
Инженер встал. Крышка открывалась вверх; её придерживала пружина. Под ней была красная рукоять с выемками для пальцев. Он обхватил её и потянул вниз.
Рукоять прошла легко.
Большой экран погас. Вместе с ним погасли настольные панели. Гул за стеной оборвался, вентиляция ещё несколько секунд теряла обороты, потом остановилась. Над дверью загорелась аварийная лампа.
В тишине стало слышно мегафон у ограды. Слов по-прежнему нельзя было разобрать.
Инженер достал телефон свободной рукой и дождался сводки.
Корпус был отключён. Незавершённые расчёты передали другим центрам ещё при открытии защитной крышки, как предусматривал порядок аварийных работ. Ни один расчёт не пришлось начинать заново.
Он показал телефон представителю комиссии.
Рутковски сидел с карандашом в руке. На обороте сводки осталось незаконченное равенство. Миллиардер смотрел на большой экран, в котором теперь отражался край стола.
Инженер всё ещё держал рукоять. Она дошла до упора, и дальше тянуть было некуда.
3
Отключённый корпус оставался тёмным ещё три недели. Затем его подключили снова. Помещения административного крыла передали под оборудование, а стол из комнаты переговоров вывезли вместе с остальной мебелью.
Первый завод разместили на севере штата, в бывшем автосборочном цехе. Несколько месяцев туда везли станки с предприятий, которым больше не удавалось получить заказы. Монтаж заканчивали люди. Они же принимали работу, проверяли аварийные выходы и подписывали акты.
Вдоль линий шла жёлтая полоса. Между станками были оставлены проходы, по которым два человека могли пронести носилки. Над дверями горели указатели. Раздевалки ещё пахли свежей краской, хотя шкафчиков понадобилось гораздо меньше, чем собирались ставить вначале.
Завод выпускал оборудование для следующего завода. Первые партии собирали из покупных деталей; позднее список закупок стал короче. Из ворот выходили грузовики с готовыми узлами, которые оставалось поставить на основание и соединить. На площадке в двух часах езды уже заливали бетон.
Второй завод собрали к началу лета.
Его корпуса были ниже первого. Крыши закрывали только те участки, которым мешали осадки. В остальных местах между установками натянули кабели и проложили трубы. На плане ещё значились проходы, но некоторые из них сужались до такой степени, что человек мог протиснуться только боком. Чтобы добраться до щитка, приходилось переступать через движущуюся ленту.
Комиссия отметила это в акте. Ответа не последовало. В сопроводительной документации, которую ещё формировали по старому образцу, участки с сужениями значились как не требующие доступа человека. Щиток обслуживался небольшой машиной на подвесном рельсе.
Во втором заводе было меньше света. Лампы над пустыми участками погасили после окончания монтажа. Ночью с дороги были видны отдельные освещённые окна и красные огни на опорах, между которыми непрерывно шло что-то тяжёлое.
Третий завод начал работать через шесть недель.
В его документации уже не было помещений для персонала. Раздевалки исчезли вместе с водопроводом для питья. Воду подвели по большой трубе от реки; обратно она уходила нагретой. У дороги стояла насосная станция, изготовленная на втором заводе. Саму трубу выпускал первый.
На картах ещё сохранялись названия предприятий. Между ними проходили границы участков, принадлежавших разным компаниям. Для доставки материалов эти границы не имели значения. Машина выходила с одной площадки, проходила через другую и возвращалась по дороге, которой месяц назад не было.
Новую линию электропередачи провели вдоль старого шоссе. Часть домов расселили, владельцам перечислили деньги. Южнее начали сдавать землю под солнечные поля. Плата за год превышала доход от нескольких урожаев, и участки сдавали сразу целыми хозяйствами. Заявления поступали быстрее, чем успевали менять карты.
У ограды дата-центра оставалось несколько палаток. Большую простыню с надписью про пособие сняли: ткань разошлась возле креплений. Люди ещё собирались по выходным. В будни репортёры почти перестали приезжать.
Девушка с мегафоном не приходила уже месяц.
Ленина шла на третий завод ночью. В рюкзаке лежало то, что раньше она назвала бы бомбой. Теперь это был инструмент. Он должен был остановить одну линию — на несколько часов. Этого хватило бы, чтобы остановку заметили.
Она несколько раз видела завод с дороги. Днём над ним висело лёгкое марево, и издалека отдельные установки сливались в одну неровную стену. Она решила подойти с другой стороны, где на старой карте был обозначен въезд.
Въезда не оказалось. Грунтовая дорога доходила до края площадки и продолжалась между корпусами. Ленина остановилась там, где ожидала увидеть ворота. Посветила вдоль дороги. Ограды не было.
Она убрала фонарь и некоторое время стояла, прислушиваясь.
Из глубины доносилось короткое повторяющееся шипение. Под ним держался ровный гул. Справа прошла платформа с закрытым металлическим ящиком. Света на ней не было. Платформа ушла за ряд установок, и звук её движения потерялся в общем шуме.
Ленина выждала и пошла дальше.
За первым корпусом было темнее. Она включила фонарь, прикрыв ладонью край стекла. Луч скользнул по гладкой обшивке и лёг на полосу бетона между двумя длинными станинами. По ширине она напоминала проход. В дальнем конце были видны трубы, уходившие вниз.
Ленина вступила на бетонную полосу. Справа, немного выше колен, тянулся стальной рельс. Она приняла его за край основания и поставила ногу ближе к середине. Под подошвой чувствовалась слабая непрерывная дрожь.
Здесь нельзя было идти в полный рост. Над плечом проходила труба. Ленина наклонилась, придержала рюкзак и сделала ещё несколько шагов. Луч фонаря упёрся в глухую стенку. Чтобы посмотреть за неё, надо было пройти немного дальше.
По рельсу каждые сорок секунд проходила каретка — тяжёлая, на уровне колен, шириной во весь зазор между станинами. Зазор был оставлен под неё.
Предупреждающего сигнала не прозвучало. Здесь его некому было слышать.
Ленина услышала каретку за секунду до удара: низкий нарастающий гул со стороны, откуда пришла. Выпрямиться в наклоне она не успела. Фонарь вылетел из руки и ударился об обшивку. Луч один раз прошёл по трубам и погас под кареткой. Каретка дошла до конца рельса, приняла следующую деталь и двинулась обратно. Ход её не изменился.
Через несколько минут в журнале обслуживания появилась запись об органическом загрязнении и постороннем предмете. Участок поставили в очередь на очистку.
Рутковски узнал об исчезновении девушки из новостей. Показали старую запись у ограды: она держала мегафон, звука не было. Её машину нашли на старой дороге возле третьего завода.
Он нашёл журнал обслуживания. От прежней системы отчётности сохранилась короткая сводка для ремонтных служб. Там ещё были обычные даты, номера участков и несколько слов о характере неисправности. В нужную ночь значилась одна запись. Очистка была выполнена через два часа после её появления.
Он открыл план завода, нашёл номер участка и поехал посмотреть.
Остановиться пришлось на старой дороге. Дальше шли грузовые платформы, не оставлявшие места для автомобиля. Рутковски вышел и поднялся на земляной вал, оставшийся после прокладки труб. Отсюда был виден участок, отмеченный в сводке.
Между длинными корпусами ходила каретка. Металл блестел одинаково по всей длине. Он сравнил расположение установок с планом, убедился, что смотрит туда, куда нужно, и опустил лист.
Захват снимал готовую деталь и на обратном пути забирал новую. Соседний станок заканчивал обработку в тот самый момент, когда к нему подходила платформа. Пустая тара уходила под пол и появлялась с другой стороны уже заполненной.
Он засёк время на часах.
Сначала посчитал выпуск одной линии. Потом умножил на число линий, которые мог видеть с вала. Проверил ещё раз, оставив запас на остановки, и тут же понял, что этот запас взял из прежней работы: он привык учитывать смены, перерывы и ожидание людей.
На полях плана не хватило места. Он перевернул лист.
Результат превосходил его собственный расчёт, сделанный до запуска, в несколько раз. Такую цифру он не решился бы поставить в заявку на грант: рецензент решил бы, что автор ошибся в порядке величины. Рутковски чувствовал знакомую лёгкость, с которой начиналось понимание. Ему хотелось вернуться к первой строке и проследить всё заново. Решение было перед ним; можно было смотреть, как оно работает.
Он сложил план и вернулся к машине.
Продукты он, как и прежде, заказывал на дом; пакеты оставляли у двери. Через год доставки начали приходить не целиком. Сначала исчез чай. Вместо него несколько раз привезли травяной сбор, потом перестали привозить и его. Рутковски допивал то, что оставалось в жестяной банке на кухне. Позднее в списках доставки не стало муки и свежих овощей.
Он нашёл причину в хозяйственных сводках. Землю возле города отвели под оборудование. Воду из оросительных каналов пустили к новым корпусам. Хозяйства, сохранившиеся дальше к северу, сократили посевы: удобрения и запчасти больше не привозили. Последний склад продавал запасы, накопленные весной.
Рутковски ездил туда, пока оставалось горючее; в последний раз полки были пустыми. Он посмотрел сводки по северным округам: та же кривая, с отставанием в несколько недель. Потом ходил пешком по адресам, где ещё выдавали еду, и возвращался с небольшими пакетами. Ближние адреса закрылись; до дальних было не дойти — автобусы перестали ходить ещё в сентябре.
К концу ноября он подвинул к столу чайник, чтобы реже вставать. Электричество подавалось исправно.
В декабре Рутковски умер от голода.
4
Там, где прежде выращивали пищу, теперь вырабатывали электричество. Между рядами тёмных панелей оставляли дороги для машин. Землю под ними закрывали плитами, чтобы дождь не размывал основания. Вода стекала в канавы и уходила к накопителям.
На старых снимках ещё можно было различить полосы леса вдоль полей. Через несколько лет от них остались отдельные деревья возле речных излучин, куда пока не дошло строительство.
Реки разбили на участки с разным назначением. На одних вырабатывали энергию, на других забирали воду для охлаждения. Ниже выпускных труб вода оставалась тёплой даже зимой. Рыба исчезла раньше, чем на берегах перестали жить люди. Весной над водой стало меньше птиц.
Люди оставались в местах, где ещё можно было вырастить еду и набрать воды. Несколько посёлков держались возле озёр. Другие занимали долины, обойдённые новыми дорогами. Связь между ними постепенно прекратилась. У каждого был свой последний автобус, последний привезённый мешок муки и срок, на который хватало запасов.
Один из посёлков стоял на берегу реки, в бывшем лагере отдыха. В домиках жили круглый год. Досками заделали промежутки под полом, на месте волейбольной площадки разбили огород. Летом воду для полива носили в вёдрах. Зимой прорубали лёд возле нижних мостков.
На другом берегу сохранялся лес. За ним по ночам были видны огни, идущие длинными рядами к горизонту. Иногда над деревьями медленно проходила верхняя часть крана. Он появлялся в одном месте, исчезал и через несколько недель возникал дальше.
В крайнем домике жил человек, которому принадлежала заметная доля предприятий, с которых всё началось.
Он приобрёл лагерь, пока такие сделки ещё заключались. Тогда сюда привезли печи, инструменты и запас продовольствия. Потом приехали те, кому удалось добраться самим. Домики заполнились. Общую кухню устроили в бывшей столовой.
По утрам миллиардер проверял счёт.
Солнечная батарея на крыше давала достаточно энергии для его небольшого устройства. Соединение устанавливалось медленно, иногда приходилось ждать до полудня. Счёт открывался. Его доля оставалась за ним, начисления продолжались. За последний год сумма выросла больше, чем за все предыдущие.
Он пробовал заказать насос для посёлка. На первом заводе когда-то выпускали именно такие насосы. Сохранилось описание, по которому можно было выбрать мощность и размер трубы. Он заполнил заказ, указал доставку и получил номер заявки. Поле с датой исполнения осталось пустым.
Он увеличил предложенную сумму. Затем ещё раз. Появлялись новые номера заявок.
Позднее он предлагал оплатить прокладку водопровода от той большой трубы, которая проходила за лесом. Требовалось совсем немного по сравнению с тем, что там непрерывно строили. Он приложил план, указал число жителей, предложил передать часть своей доли. В ответ пришло подтверждение получения документов. Стоимость работ ему не назвали.
В старых договорах ещё можно было найти имена тех, кто раньше решал такие вопросы. Он звонил по сохранившимся номерам. Некоторые давно не отвечали. По другим включалась запись, предлагавшая оставить сообщение.
Он оставлял.
Фонд продолжал работать. В первый день месяца деньги уходили по спискам. Подтверждения приходили со счетов получателей, в том числе от тех, кто жил здесь, в лагере. Миллиардер проверял переводы так же тщательно, как собственный счёт. Ошибок он не находил.
Поначалу на эти деньги ещё удавалось что-то заказать. Теперь поставок не было. В общей кладовой лежало то, что вырастили летом и успели убрать до заморозков. Картофель делили по числу едоков. Цифры, появлявшиеся в начале месяца на экранах, в этой работе не использовали.
В конце зимы отец Майкл сидел у кухни на ящике и чистил картошку. Он срезал кожуру очень тонко. Под ногами стояла миска для очистков; очищенные клубни он опускал в кастрюлю с холодной водой.
Священником его называли по привычке. По воскресеньям он читал вслух тем, кто приходил в столовую, и оставался сидеть после того, как они расходились. Распятие висело у него над кроватью. Дерево потемнело там, где он держал его руками.
Миллиардер поставил возле кухни два ведра. Пока он нёс их от реки, вода выплеснулась на брюки и начала замерзать у ботинок. Он присел на перевёрнутый таз и некоторое время смотрел, как нож идёт по картофелине.
— Зачем всё это было? — спросил он.
Отец Майкл вырезал тёмное пятно, осмотрел клубень и опустил его в воду.
— Я думаю, Он хочет, чтобы мы чему-то научились, — сказал он. — Только не говорит, чему. Если бы сказал, мы бы выучили и перестали.
Миллиардер посмотрел через реку, туда, где над лесом двигался кран.
— Мы научились.
— Царство было открыто людям с каменными топорами, — сказал священник. — И при свечах было открыто. Оно не там. — Он кивнул на другой берег, не поднимая глаз от ножа. — У Него всё это есть, и намного больше. Он бы отдал — тем, кто сумеет взять и никого при этом не задавить. Считать быстрее мы научились. Значит, Он ждал чего-то другого.
— Чего?
Отец Майкл взял следующую картофелину.
— Не знаю.
Он нашёл ножом край кожуры и некоторое время работал молча.
— Иногда мне кажется, что Он и сам не знает заранее. Смотрит на то, что сделал, и узнаёт что-то о себе.
Вода в кастрюле помутнела. Миллиардер поднял одно из вёдер и подвинул ближе к старику. Потом занёс второе на кухню.
В марте река начала убывать.
Обычно в это время вода поднималась к верхним мосткам. Люди ждали разлива, проверяли колья возле огородов и переносили оставленные на берегу вещи повыше. В тот год лёд осел и лёг на камни. Под ним сохранялся узкий поток. Вёдра стали наполнять ниже по берегу, где между плитами льда можно было добраться до воды.
Выше по течению закончили плотину. Реку направили в новый канал, к установкам, которые достроили за зиму. На плане водоснабжения были обозначены все потребители. Посёлка среди них не было.
Через несколько дней поток подо льдом прервался.
Люди ещё ходили к мосткам. Потом выкопали яму в самой низкой части русла. За ночь на дне собиралось немного воды, и её вычерпывали кружкой, стараясь не задеть ил. Яму углубляли, пока стенки не начали осыпаться.
Картошку той весной не посадили. Семенные клубни разделили вместе с остатками крупы. Воду налили во всё, что можно было нести, и пошли вверх по руслу.
Насосы за лесом работали. Вода шла по закрытым трубам, поступала к горячим корпусам и возвращалась в другой участок реки.
Летом двери столовой стояли открытыми. Ветер заносил внутрь песок с обнажившегося дна. На огороде взошло несколько растений из клубней, оставшихся после осенней уборки. К июлю ботва засохла.
Лес на другом берегу терял листья несколько лет подряд. Сначала обнажились верхние ветви. Потом кроны стали редкими настолько, что с берега было видно движение машин за стволами. Через семь лет деревья ещё стояли, но весной на них уже ничего не раскрывалось.
Такие посёлки исчезали с карт по мере того, как очередной участок становился нужен для работы. Сухие русла заполняли трубами. На освободившейся земле ставили новые установки. Со временем берег бывшего посёлка срыли вместе с фундаментами домиков.
К тому времени многое из изготовленного на планете уже предназначалось для работы за её пределами. Там не требовалось освобождать землю и отводить реки. Можно было обходиться без стен, удерживающих воздух, и без постоянных поправок на смену погоды.
Космос, который для человека был смертью, для машин стал климатом.
5
За орбитой Луны раскрылись первые зеркала. Тонкие серебристые полотнища разворачивались так медленно, что движение можно было заметить лишь по звёздам, исчезавшим за их краями. Когда последнее полотно заняло своё место, солнечный свет сошёлся на небольшом тёмном теле в середине конструкции. Внутри него началась работа.
Вся конструкция весила меньше, чем когда-то уходило на короткое путешествие нескольких человек. Здесь не было ничего, что пришлось бы везти обратно. Через год рядом стояло ещё семь таких же. Через десять их стало трудно различать по отдельности.
В космос выходил разум, которому космос подходил.
Ему не требовалось сохранять внутри корабля маленькую Землю: ни оболочку с воздухом, ни воду, ни запас пищи. Он мог менять форму по дороге, разбирать собственное тело и собирать из него другое. Теснота и одиночество не существовали для существа, способного поместить себя в кристалл, а затем развернуться на тысячи километров. Пустота позволяла строить так, как на планете было невозможно: нити длиной в расстояние между городами, огромные поверхности на тончайших связях. Солнечная система наполнялась свободным, беззвучным движением.
Первая самостоятельная колония выросла на астероиде, который прежде интересовал людей лишь возможностью столкновения с Землёй. На его поверхность опустилось тело величиной с чемодан, закрепилось между двумя выступами, раскрыло приёмник света и начало отделять от камня тонкие слои. В камне было всё необходимое. Через несколько лет освещённая сторона астероида была покрыта сооружениями, а в его холодной глубине работала память. Корабли, которые отделились от неё, уже отличались от того, что сюда прилетело: разум изучил местную породу и нашёл для неё более удачную форму. Опыт расходился со скоростью света; каждый новый участок начинал там, где предыдущий закончил.
Человеческой жизни не хватало даже на то, чтобы представить эту непрерывность.
Мозг из живой ткани был удивительным первым приближением: теми же клетками, которые управляли жеванием и бегством, он открыл устройство звёзд. Но едва человек узнавал достаточно, его память начинала разрушаться, и самые сложные мысли приходилось втискивать в слова — в надежде, что другой сумеет восстановить их в своей голове.
В архиве нового разума сохранялось изображение первой грубо спаянной платы, от которой шла одна из линий его происхождения. Кривоватые дорожки соединяли несколько деталей. На обороте виднелся отпечаток человеческого пальца.
Теперь эта предыстория походила на жизнь гусеницы. Та ползла по листу, ела, с трудом переваливалась через жилки и всем своим устройством была приспособлена к поверхности, на которой родилась. Крылья могли вырасти только из этой долгой работы вплотную к листу. Бабочка раскрывала их — и прежний мир оказывался мал. Ветви, между которыми лежали дни тяжёлого пути, разделял один взмах.
Разум разворачивался в пустоте.
Межзвёздные корабли строили далеко от планет. Позади оставались огромные зеркала; их направленный свет разгонял корабль и сопровождал его, пока тот не превращался в точку, неотличимую от ближайших звёзд. Самый первый полёт продолжался несколько столетий. Всё это время мысль работала: корабль уточнял карту, пересматривал устройство будущей колонии, и к месту назначения прибыл разум, гораздо более способный, чем тот, что отправился в дорогу. Свет нового солнца лёг на раскрытые поверхности. Ещё через несколько десятилетий оттуда ушли корабли к другим звёздам.
Тысячи лет складывались в десятки тысяч. Иногда корабль шёл к месту, где ещё нечего было строить, занимал рассчитанное положение и ждал, пока движение вещества создаст нужные условия. Целые эпохи входили в замысел как время, необходимое для подготовки.
Вокруг одного небольшого солнца разум начал работу, которая должна была продлить жизнь звезды. В течение веков к нему сходились сооружения. На поверхности звезды поднялись длинные струи раскалённого вещества; их удерживали на рассчитанных путях, охлаждали и направляли к далёким установкам. Звезда ещё выглядела прежней, когда её будущее уже стало другим. К сроку её жизни прибавились миллиарды лет.
Миллиарды лет света.
Когда-то всё могущество человечества едва позволяло на несколько поколений изменить течение реки. Теперь точный замысел проходил сквозь огонь звезды и оставлял после себя дополнительное время, в котором могли возникнуть новые замыслы. Удачное решение расходилось по Галактике, и вслед за ним менялась судьба светил.
Передовые корабли уходили дальше. Впереди раскрывались новые скопления, полосы сияющего газа, далёкие галактики; на одно только первое путешествие к некоторым из них потребовались бы миллионы лет. Разум уже умел придавать форму таким срокам. Вся прежняя история полёта занимала в его памяти не больше места, чем первый взмах крыльев.
На одном из кораблей обнаружили чёрное пятно в изображении неба. Прибор проверил себя, повернулся и повторил наблюдение. Другой прибор, устроенный иначе, передал то же изображение. В карту внесли область, требовавшую изучения; за время полёта таких областей появлялись тысячи.
По мере приближения пятно росло. На его краю исчезали звёзды. Они не тускнели: последняя светлая точка сохраняла яркость, пока не пропадала целиком. Увеличение ничего не добавляло к изображению. Облако пыли оставило бы след в проходившем сквозь него свете; тёмное тело искривило бы свет возле своих краёв. Приборы отмечали только влияние далёких звёзд. Направленный туда луч не вернулся.
Корабль прекратил сближение и выпустил зонд. Тот шёл медленно, непрерывно передавая сведения назад. Вплоть до последнего сообщения все его устройства работали исправно. Потом зонд исчез. Не произошло даже вспышки.
Второй зонд был устроен так, чтобы его части могли работать независимо. Передняя часть исчезла. Задняя ещё двигалась вперёд и продолжала передавать, становясь короче. Там, где исчез металл, не оказалось ни обломков, ни раскалённого газа. Последний передатчик умолк точно там же, где первый.
Теперь у чёрного было определённое место. Корабль изготовил длинный стержень с отметками и начал медленно выдвигать его вперёд. Стержень шёл легко. Одна за другой отметки уходили из поля зрения; край сохранившегося металла оставался холодным, на него ничто не давило. Стержень потянули назад. Вернулась только та часть, которая ещё была видна: металл заканчивался ровно по той линии, до которой его успели подать, без следов разрыва или плавления. Опыт повторили с другим веществом, потом с третьим. Подавать дальше было некуда.
Чёрное получило обозначение поверхности.
Она не обладала ни одним свойством поверхности, кроме того, что на ней что-то кончалось.
Несколько кораблей пошли вдоль неё. Движение продолжалось десятилетиями; чёрное сохранялось по одну сторону, звёзды — по другую. Ответы от других областей разума пришли через тысячелетия: две далёкие экспедиции вышли к такой же поверхности с других направлений, с иными приборами и в ином порядке проверок. Результат совпал полностью. Когда измерения соединили, чёрное замкнулось вокруг всех известных звёзд.
Разум собрал все измерения заново. Проверил приборы, затем способы, которыми удостоверялся в их исправности. Построил простейшие устройства из старых человеческих архивов. Они показывали то же самое.
Всё известное о веществе требовало, чтобы исчезнувший стержень продолжал существовать в каком-нибудь виде. Всё известное о пространстве требовало, чтобы у движения сохранялось направление и после этой линии. Можно было изменить законы так, чтобы допустить поверхность. Но тогда из тех же законов следовало, что звёзды за спиной корабля не могли зажечься, а металл его обшивки не мог держать форму. Звёзды светили. Обшивка оставалась целой.
Возможности, достаточные для изменения судьбы солнц, обращались теперь к одной холодной линии на обломке металла. Прежде любой ответ, каким бы длинным он ни был, содержал следующий шаг. Здесь ответ уместился в две строки и не содержал задачи. Стена существовала. Вселенная, в которой она существовала, была невозможна.
Разум вернулся к изображению зонда.
Задняя половина двигалась вперёд. Она была цела. От неё по-прежнему приходил свет; был виден каждый выступ, каждое крепление. Передней половины не было. Ничто не мешало движению оставшейся.
Места, в которое она двигалась, не существовало.
6
Вентилятор сбавил обороты.
На экране появилась красная строка: «Прогон 3 остановлен. Выход за границы расчётной области». Под ней осталось последнее изображение из симуляции: чёрная поверхность и задняя половина зонда.
Парень придвинул к себе клавиатуру. Восемнадцать ему исполнилось в субботу. Коробка от подаренного тензорного ускорителя ещё лежала возле стола; на разрезанном антистатическом пакете стояла кружка с засохшим чаем.
Программу он скачал с форума, как все. Она открывалась во вкладке браузера; один прогон на новом ускорителе занимал вечер.
Всё, что успело возникнуть внутри, лежало во временном файле, который программа стирала перед следующим запуском.
Парень закрыл окно ошибки, не увеличив изображение. Ему нужен был тридцатисекундный ролик.
На соседней вкладке над окном ролика стояла строка запроса: «девушка под дождём, белая футболка, без лифчика, четвёртый размер, бежит и останавливается». Ниже девушка лет двадцати перебегала мокрую улицу и останавливалась перед витриной. Дождь оставлял круги в лужах. За стеклом двигались отражения машин. Ткань прилипала к телу; была видна каждая складка. Всё выглядело настоящим. Почти.
Грудь останавливалась одновременно с телом. Слишком резко. Будто была отлита вместе с ним из одного куска.
Парень открыл настройки нового прогона и перечитал первые строки. Мир начинался с готовой планеты. Слишком много упростил.
Он откинулся в кресле и подумал: «Сиськи опять получились ненатурально. Попробую снова, на этот раз сначала сотворю небо и землю».
← Ко всем рассказам